Из цикла «По Руси»: Архимандрит Серафим (Шустов) и архимандрит Павел (Груздев)

Впервые я попал к отцу Павлу в 1978 году. Поехать туда меня надоумил мой отец протоиерей Владимир Недосекин, который долгие годы служил в Ярославской епархии.

Был конец августа, дни ясные, ночи холодные. Это был период духовных становлений. До этого я ходил пешком из Сергиева Посада (тогда Загорска) в Годеново к Чудотворному Кресту. Следующим моим маршрутом оказалась поездка в Шестихино.

Церковь села Дмитровское, Пошехонский р-н, Ярославской обл. Фото Прот. Павла Недосекина. Ноябрь 2014 г.

Буквально за несколько дней до начала учебного года, а в том году я только поступил в Московскую Духовную Семинарию, отец как бы между прочим, сказал мне: «Хорошо бы тебе, Павел, до учёбы съездить в Пошехонье к отцу Серафиму (Шустову) и в Шестихино к отцу Павлу (Груздеву)».

Отца архимандрита Серафима я знал давно, с детства. Это был старый друг моего отца. Он периодически приезжал к отцу ещё в Ярославской епархии. Эти визиты стали более частыми, когда мы поселились в Загорске.

Отец очень почитал архимандрита Серафима, и его хорошее отношение к нему передавалось нам — детям. Отец Серафим принял монашеский постриг в 1926 году, когда ему исполнилось девятнадцать лет. В 1930 году его рукоположили во дьякона. А в 1937 он был репрессирован тройкой НКВД и осуждён на 10 лет за членство «в контрреволюционной церковной, террористической организации». В 1943 году был освобождён по инвалидности.

Семья отца Серафима, будущий архимандрит стоит в центре.

Когда он приезжал в Лавру, всегда заходил к нам в гости, оставался ночевать. Правда, последние годы отец Серафим стал бывать в Лавре реже и уже года два к нам не заходил. В последний его приезд он учил меня читать «по-церковному» шестопсалмие. Эти занятия продлились с вечера до братского молебна – шести часов утра, когда он, не ложась спать, сказал: «Ну, ты ещё немного потренируйся, а мне надо в Лавру на молебен».

А вот отца Павла я не знал. Так только слышал дома, что в Ярославской епархии есть один игумен, который лагеря прошёл, был знаком с митрополитом Никодимом, а теперь где-то подвизается, устроив себе дупло в дереве, и ходит босиком по снегу.

И вот я в Пошехонской стороне. Как сейчас помню: вхожу в приземистую избушку. Света нет, потолок низкий, головой почти касаешься досок, пол земляной (!), на стенах иконы и какие-то холсты-картины. Со света сразу и не разглядишь, что в комнате. И слышу очень спокойный и умиротворённый, неспешный голос отца Серафима: «Павлуша приехал». Эту интонацию и манеру говорить незвучно, с большой любовью в голосе, мне потом посчастливилось слышать ещё несколько раз. Так говорил отец Серафим Тяпочкин, служивший в Белгородской области в посёлке Ракитное, так говорила инокиня Зиновия из Апшеронска, так со мной говорила блаженная Аннушка Дивеевская. Я всегда вспоминаю об их особенности говорить. Когда за всенощной читают евангельское зачало, в котором эммаусские путники вспоминают, как они слушали явившегося Господа: «Не горело ли сердце наше»,- говорили они, и память об этом горении потом, я уверен, утешала их всю жизнь.

Отец Серафим сидел в центре комнаты на стуле, в подряснике. Его длинные волосы были распущены по плечам. Когда я брал благословение, он переложил в левую руку чётки, которые теребил до моего прихода в спокойной темноте.

Отец Серафим (Шустов) ещё игумен.

«Ты поживи у меня», – сказал он, — «сейчас в храм пойдём, я тебе храм покажу». Меня поразила степенность и простота, но ещё больше я был удивлён этой удивительной умиротворённости, когда в храме, куда мы пришли, буквально через несколько минут «нарисовался» староста, типичный советский хам, ставленник властей, который важно, по-начальственному спрашивал: «Откуда гость?», «А ты почему, Серафим Николаевич, храм открываешь, меня не предупредив?» «А… гость из Москвы. А я — староста…, а Серафим Николаевич у меня по найму работает». Отец Серафим был невозмутимо спокоен и сосредоточен.

На душе у него было всегда спокойно и тихо. Такая же атмосфера сообщалась и его маленькому домику. Трудно было представить, чтобы где-то на Руси в конце 20-го века ещё были дома с земляным полом. А тут вот оно нате, в трёхстах километрах от Москвы, да ещё дом священника…. Везде были иконы. Много икон. Были иконы литые и писанные, были портреты на холстах преподобного Серафима Саровского. Большие и несколько… «Это всё я привёз из Мурома», — сказал отец Серафим,- «ведь сейчас этого никому не надо», — добавил он с грустью.

Вечером пришли две старенькие прихожанки-певчие. Служили вечерню. Потом дома читали на распев акафист. Когда стемнело, отец Серафим предложил мне прогуляться с ним по кладбищу, «чётку протянуть». «Я тут вечерами брожу, Павлуша, смотрю на наш приход. Они за меня там молятся, я их здесь поминаю. Ты иди немного впереди, попробуй Богородицу почитать…»

Село Дмитровское стоит на проезжей дороге, храм никогда не закрывался. Обворовывали его много раз. Со смерти отца Серафима там поменялось несколько священников. На могилку к батюшке периодически приезжал митрополит Рязанский Симон, — они с отцом Серафимом были друзья. Великая тайна — промысел Божий: один угодник умирает и вскоре бывает прославлен, другой же сохраняется безвестным. В случае с отцом Серафимом, можно сказать, это был действительно святой человек, угодник Божий, равный тем, которыми наполнены небеса.

Утром служилась Литургия. Народу не было никого. Был простой седмичный день. Опять шумел староста, возмущался, что он ради прихоти попа должен приходить в церковь чуть ли не каждый день. Потом обедали. За обедом были всё те же две певчие-старушки.

Узнав от меня, что я поступил в семинарию, и вскоре начнутся занятия, отец Серафим очень спокойно стал говорить мне своё наставление. «Будешь священником, Павлуша, старайся чаще служить, особенно между 5-ым и 10-ым годом твоего служения. Литургия должна войти в твою природу. Обычно как бывает: рукоположат священника, он «весь горит». Это как благодатный апостольский век. Потом горение утихает, оно потом «силой берётся». И вот в этот-то период многие начинают богослужения-то оставлять. Отвыкают и охладевают. Потом им уже и в тягость бывает. А порой и архиереи служат очень нервно. Это признак отдаления от службы. За богослужением должен быть на душе покой. Служить надо не спеша. К службе готовиться. Почему у нашего брата порой нет духовного роста? Некоторые стали скучать, другие же замалчивают о правде в проповедях. А благодать Божия ревнива. Хотя сейчас о ней и говорить-то стали редко. А в твоё время, наверное, даже и духовные будут её заменять какими-нибудь другими словами. А о благодати говорить надо. Когда священник служит, ему благодать нуждою-трудом даётся. Особенно надо нудить себя в период охлаждения ревности. Надо продержаться несколько лет, не сбавляя, а наращивая, тогда Господь даёт благодать, и она входит в естество священника. Такому уже не трудно служить, да он без службы-то уже и не может. Вот этот голос искусителя, который звучит у каждого из нас, когда мы составляем расписание, что мол, «много уже, да и дела»…, вот этот голос-то, волею Божьей совсем ослабевает. Тогда идёшь служить легко и с трезвением.

Ну, а когда за двадцатый год перевалишь в твоём служении, помни, что главное- духовная внимательность. Литургия уже привычно вошла в жизнь, и даём мы ей как бы свой ход. То есть, отвлекаемся умом и думаем о своём на службе, порой только возвращаясь к реальности, чтобы сказать возглас. Это очень большая пагуба. Я даже думаю, что от этого и слабоумие развивается. Тут-то надо себя вниманием сковать и от попечения века сего совсем отречься, когда идёшь на службу.

Помни и поминай меня, Павлуша. Приезжай ко мне, да и на могилку, потом… А эти иконы все твои будут…»

Потом…. Потом у меня начались занятия в семинарии, из которой я был взят на два года в Армию. Когда вернулся, опять стал учиться, и в середине зимы узнал от родителей о смерти архимандрита Серафима Шустова…. Но всё это уже было потом, а пока же я гостил у этого самого отца Серафима.

Следующее утро было ясное. Оно до сих пор у меня перед глазами. Весь луг вокруг церковного дома блестел и светился. Так играли солнечные лучи на обильной росе. Ноги в миг становились мокрыми.

Опять шли в церковь. Опять была Литургия. Прихожан теперь было человек пять, те же две старушки-певчие и хамоватый староста, который опять высказывал своё недовольство. После службы пили чай. Оглядывая свою тесную хибарку, отец Серафим рассказывал, что все эти иконы он привёз из Мурома, где они остались от дивеевских матушек, которые после разгона их монастыря доживали свой век в частном доме «простыми старушками». «Вот это батюшка Серафим «хлебный»,- показывал отец Серафим на большой портрет преподобного Серафима Саровского в рост. «Его матушка Александра так звала потому, что когда монахини голодали, они всегда молились перед этим образом, и преподобный не оставлял их без хлеба. Таких образов было сделано несколько. Вот этот, что у меня, по рассказам был преподнесён Великой Княгине Елизавете Фёдоровне или кому-то из царской семьи в день канонизации преподобного Серафима. Здесь под ножками преподобного даже и надпись об этом есть, но, правда, монахини её закрасили в лихие годы, «страха ради смертного». Ты, Павлуша, доживёшь до открытия дивеевской обители, съезди тогда туда помолиться Владычице Богородице и батюшке Серафиму, по канавке обязательно походи, может, и меня вспомнишь…».

Как тогда невероятно звучали эти слова. Какое открытие монастыря? Казалось, что безбожие ещё долго будет терзать родную землю…

«А это батюшка Серафим на камне молится»,- показал архимандрит на другую картину. «Ведь он за свою жизнь почти все подвиги святости повторил: и постником был, и безмолвником, и столпником, и юродивым даже. Переносил свой подвиг со смирением, а учить людей стал только, когда Сама Пресвятая Богородица его на это позвала. Тогда открыл дверь своей кельи, и пошла к нему вся Русь Православная. Так все великие святые поступали, не вызывались нарочито учить, а только по повелению свыше. Только век приходит, Павлуша, другой. Скоро все учителя будут. Ещё сам ничего не постиг, а уже будет учить. Это гордость. Вот ты когда милостью Божьей начнёшь служить, никогда не давай эпитимью больше, чем сам можешь понести. Только то, сколько сам исполняешь, такую меру давай другим, но не больше, а то станешь посмешищем для лукавого…».

Кроме прихода села Дмитровского отец Серафим служил ещё и в другом храме села Спас на Водоге, или, как говорили проще, в Спасе. Дороги туда не было. Топкий просёлок в 25-и километрах от Пошехонья. О тамошнем бездорожье ходили легенды. Так, например, рассказывали, как однажды, переходя эту «дорогу», корова упала в лужу и захлебнулась. Отец Серафим ездил туда зимой и ходил летом. В основном он служил там сорокоусты. Умирал человек, ему сообщали, он добирался на место и сорок дней подряд совершал Божественные Литургии. Позднее мне приходилось ездить туда к молодому священнику, моему другу Анатолию Денисову, так что «дорогу» ту я видел и уже не удивлялся, что на ней могла утонуть корова. Но самое поразительное было другое. Как показывал отец Анатолий, в церковных бумагах он нашёл записи о службах отца Серафима. Наверное, это будет понятно только клирикам, но стоимость сорокоуста при нём была всего три рубля четырнадцать копеек. За эти деньги отец Серафим умудрялся прожить сорок дней, ежедневно служа. Это показывает в нём истинный образ пастыря, полагавшего душу свою за людей, а не попа-мироеда, который по свойственной безбожной пропаганде представлялся тогда как околпачивающий народ, чтобы служить корысти ради.

Я сказал отцу Серафиму, что еду дальше к отцу Павлу Груздеву. Он мне кротко ответил: «Вижу тебя не остановить, но сегодня ты бы лучше остался. Он тебя сегодня не примет, а только завтра». Но молодость слышит только саму себя…, и я уехал.

На прощанье я сделал несколько цветных фотографий отца Серафима: его в храме, его с прихожанами, а также его портрет. Он просил меня после проявления карточек прислать ему их побольше, что я и сделал.

Умер отец Серафим в 1981 году праведной смертью. Отслужил Божественную Литургию в день Рождества Христова, поисповедал и причастил верующих, потребил Святые Дары, накрыл покровом престол, разоблачился и сел в алтаре в кресло. Одна из прихожанок просунула голову в дверь алтаря и сказала: «Батюшка, ведь праздник, пост кончился, хотите, я Вам молочка принесу?» Он, широко перекрестившись, ответил: «Можно», глубоко вздохнул и умер…

Отец Серафим с епископом Рязанским Симоном (справа).

После армии я не заезжал в этот Пошехонский угол Ярославской области. Со смерти отца Серафима прошло более пяти лет… И вот я опять там. Решил побывать на могилке. Она оказалась с хорошим крестом и даже оградой. Новый молодой священник, тоже отец Серафим и почти с такой же фамилией – Шустàк, сказал мне, что она сделана трудами и тщанием владыки Рязанского Симона, который регулярно приезжает. Помолившись на могиле и зайдя в храм, я хотел уже возвращаться домой, но священник спросил: «Вас случайно не Павлом зовут? Для вас оставлены вещи вон в том доме на краю села. Там живут две бывшие певчие, очень старые, одна уже даже не ходит. Они мне сказали, что если Павел приедет, пусть придёт к ним за завещанными вещами».

Дверь мне отворила одна из моих бывших знакомых. Она меня увидела, когда я ещё шёл по огороду, в окно. Едва я вошёл в дом, как он огласился плачем. Плакали обе старушки. В причитаниях их я разобрал, что вот, мол, закончился их век. Они хранили иконы, оставленные мне отцом Серафимом, и должны были их отдать, и боялись, так как почему-то решили, что коль скоро я не появляюсь, то Господь продлевает их век, а как приду, и они отдадут мне всё, так и помрут. Жалко мне их стало, и я сказал им: «Пусть всё остаётся у вас. Если Господь потом сохранит мне всё это, я возьму. А пока живите и храните». Кроме икон у них был свёрток «для меня». В нём оказались многочисленные тетради с синодиками, которые поминал отец Серафим. Все они надписаны красивым почерком славянскими буквами, равно как и несколько акафистов и даже «Октоих», которые отец Серафим переписал своей рукой. Две тетради заняты перечнем всероссийских митрополитов со времени крещения Руси, а также всех архиереев Ярославской епархии с момента её возникновения. Всех их отец Серафим поминал на каждой службе.

Между прочим, традиция поминать архиереев своей епархии была повсеместной у старого духовенства. Такие же собственноручно написанные синодики имел и мой отец, поминая на проскомидиях всех ярославских архиереев.

Архимандрит Серафим (Шустов) с прихожанками. Фото прот. Павла Недосекина. 1978 г.

Мы попрощались. На память старушки подарили мне «мою» фотографию отца Серафима, которую я делал в 1978 году у храма вместе с его прихожанками. Больше мы не виделись.

Шесть лет спустя мне в руки попался свёрток, который был мне предложен случайными людьми. Его просто им негде было хранить. Его отдали мне даром. Там оказались завещанные мне отцом Серафимом иконы Серафима Саровского написанные на холсте

Образ прп. Серафима Саровского, хранившийся у отца Серафима Шустова.

Итак, молодость слышит только себя. Я не придал значения словам отца архимандрита и поехал, куда и посылал меня мой отец: «к отцу Павлу в Шестихино». Прибыв в Рыбинск около обеда, я к удивлению обнаружил, что железнодорожное сообщение вокруг города совсем не похоже на загорские электрички до Москвы, которые ходили по четыре состава в час. Мне пришлось ждать примерно два часа.

На подъезде к Шестихину я увидел церковь. Она была примерно в двух с половиной километрах от станции. День перевалил за половину. Пока я дошёл до храма, все признаки приближающихся сумерек давали о себе знать. Походя вокруг церкви и позаглядывая в окна, я убедился, что вряд ли встречу здесь живую душу. До ближайшего жилья надо было возвращаться обратно. К счастью и большому разочарованию я встретил женщину, которая сказала, что никакого старенького батюшки в этом храме не служит, а об отце Павле и подавно слышит первый раз.

Когда я вернулся на станцию, уже смеркалось. Встретившиеся мне люди сказали, что отец Павел служит в селе Никульское и до него десять километров, дорога асфальтированная, но транспорта уже не будет. Тут, конечно, я вспомнил моего родителя, который знал, где служит отец Павел, но сказал, как это говорили все, и я позднее, без уточнений – в Шестихино.

Ночь была очень тёмная, я стал переживать, как бы не пройти мимо села, так как мне сказали, что оно стоит в версте от дороги. Странно, но меня не догнала ни одна машина. Наконец, после двух часов пути сзади послышался звук мотора. На вопрос шофёру остановившегося грузовика, «далеко ли до Никульского» был ответ: «А вот ты стоишь на повороте, видишь, просёлок идёт направо? Топай туда, там и село».

Далее было что-то необъяснимое. Ходя по жизненным дорогам, я часто вспоминаю именно эту, когда после стольких трудов и сомнений, я, вопреки ожидаемому отдохновению, встретился, как тогда мне казалось, с полным абсурдом.

В селе была тишина, только полаивали собаки. Света ни в одном доме не было, равно как и на столбах. Но дорога сама привела к храму. Две калитки в железном заборе были на запоре. Третья открыта настежь. Подойдя к дому, я робко постучал в дверь. Тишина. Я погромче, — тот же результат. Пошёл, постучал в окно.

В доме зашевелились. За дверью вспыхнул свет. Послышался женский голос: «Кто там?» Нелепей положения не придумаешь. Ну кто я (!?) Сын отца Владимира Недосекина, который уже более десяти лет не служит в епархии, а с отцом Павлом не виделся и все пятнадцать. Сказать, что семинарист, — я ещё не начинал учиться. Кто же тогда я?

Так и стал говорить, с большой преамбулой. Вот, мол, служил у вас в епархии отец Владимир. Сейчас он служит в Московской, был приятелем отца Павла, встречались, показывал ему отец Павел дупло в толстом дереве, где он обустроил себе келейку. Вырос у этого отца Владимила второй сын, третий ребёнок. Послал его отец по Руси. Был этот Павел уже у отца Серафима в Пошехонье, и осталось ещё побывать у отца Павла в Шестихоно, познакомиться, дупло посмотреть, куда он и пришёл.

И вся эта длинная история с десятью переспросами, да с уточнениями, да с комментариями, да через закрытую дверь…, потом женщина говорит: «Ладно, я всё равно ничего не поняла, а отца Павла будить не хочу, он теперь спит».

«Да куда же я пойду?» — канючу я из-за двери, — «тут кругом кладбище». «Ничего»,- говорит,- «мил человек, все там будем, хоть и прохладно, погуляй до света, а как прояснит — приходи».

Вдруг слышу: открылась дверь, и в сени кто-то вышел из избы. «Марья, ты что, нешто кто пришёл?» — спросил хоть и старый, но зычный мужской голос. «Ой, батюшка, и вас разбудили, да какой-то палоушный, вроде как из Москвы, говорит чего-то невыразительное, что вы-де в дупле живёте».

За дверью воцарилась тишина. Слышу, по-моему, шепчутся. Потом мужской голос говорит: «Аух, как вас там зовут? Вы не могли бы отойти от двери шагов на десять, а мы дверь откроем и вас в сени пустим, а сами в избу зайдем, чтобы вам было потеплее, а то свежо уже?» (позднее я заметил, что отец Павел никогда не говорил «ах», а именно «аух»). «Ну,- думаю,- «лёд тронулся, в сенях-это почти что в избе». Отошёл. Слышу: замок загремел, сняли крюк, и сразу захлопнулась дверь в избу. Свет в сенях, однако, горит. Зашёл. Тут последовал тот же вопрос: «Кто вы?»

Ещё более подробно повторил я поведанное, учёл и разъяснил замеченные мною из первого расспроса недоуменные места, назвал адрес, где живёт мой родитель, присовокупил и поклон от отца Серафима Шустова и был совсем уверен, что вот-вот сейчас распахнётся дверь, и я увижу этого отца Павла Груздева, к которому я так долго ехал.

За дверью раздались какие-то междометия, всхлипывания, а потом натуральный плач. Мужской голос с причитаниями сообщал мне, что я «милый и родной человек, Павёлка, наверное, так и есть, сын своего отца», которого отец Павел хорошо знает, «устал, наверное, да и голоден», а вот только открыть мне не может, «третьего дня бандиты в церковь лезли», а отец Павел их спугнул. Они обещали ему с ним разделаться… «Хочешь, жди рассвета в сенях, а нет, то иди вон в первую слева хату, попросись на ночлег. В этом доме живёт наша певчая. Она пустит. Да и мужиков у неё полный дом». Отец Павел плакал, натурально плакал, причитал, что и жалко ему меня, да и устал я, да, наверное, и голоден, но открыть он мне никак не мог: а вдруг я головорез!

Минут через двадцать я понял, что мне ничего не добиться… и поплёлся в сторону села.

Сонной бабушке ничего уже не стал объяснять, сказал только, что от отца Павла, что надо переночевать. Да и до света было уже недалеко. Она мне указала на кровать, сама полезла на печку. Когда я лёг, то почувствовал, что кровать тёплая, — согнал старушку с её места. Как-то было странно: туда не достучишься, здесь всё доверительно-просто, никто ничего не спросил…

Утром мне стало неловко. В доме никого не было. Денег у меня оставалось только на обратную дорогу, но всё же я оставил на столе за ночлег три рубля.

На улице увидел вчерашнюю старушку. Она мне сказала, что отец Павел уже приходил, но не велел меня будить: пусть, мол, выспится. А как проснусь, просил к нему на завтрак. Я её спросил: «А где же все ваши?» На что она мне ответила: «А мы вдвоём с сестрой живём. Она утром за грибами пошла»… Вот тебе и полный дом мужиков!

Сцена встречи была весьма характерной. Меня приняли как старого приятеля, который до этого на минутку вышел. «А, Павёлка, (с этим именем я был у отца Павла все последующие годы), милой, потопал-то ты вчера, чай, много! Ну, ты и спать, скоро двенадцать. Пойдём, я тебе церковь покажу. Отец-то как? А матушка Валентина? Поминаю обоих. А я тебя никогда не видел. Ну, и вырос же ты. Марья, жарь картошку! Я тебе щас что-то подарю. А ну, полезай на чердак, первое, что найдёшь – твоё».

Я опешил. Отец Павел был шустрым и порывистым, говорил громко с каким-то древним выразительным зычным выговором, постоянно употребляя различные фразеологизмы.

«Шалят у нас, Павёлка, безбожники да святотатцы. Храм-то уж несколько раз брали, аух! Бога в людях нет, беда страшная! Приходил начальник милиции, показания снимал. Да собери хоть всю мэрию и сэсэсэрию, когда Бога в людях нет, то как схоронишься? А страшно! Ну что у священника взять? Сам знаешь, у нас всё даденное да краденное, по нужде все бытуем. Ну да ты полезай, что найдёшь — твоё».

На чердаке окон не было. В темноте я нащупал шкаф с полками. Первое, что я снял с полки, была толи разделывательная доска, толи какой планшет, но на ощупь я определил, что в середине его есть небольшое вставленное стекло. Спускаясь с лестницы в сени, я передал предмет отцу Павлу. Он вынес его на свет и закричал: «Ой, нет, ой, нет, любую опричь этой, полезай ещё раз». Я, было, развернулся, когда услышал вдогонку несколько протянутое: «Что с тобой сделаешь? Видать, тебе это Бог дал. Ну, слезай прочь».

Это оказалась икона преподобного Нила Столобенского с изображением его монастыря и всего острова. Но самое главное, в середине иконы было стеклянное окошечко с частицей мощей преподобного. Так, с первых минут знакомства получил я от отца Павла эту великую святыню.

«Ну, Марья, аух, забирает от нас Павёлка преподобного Нила. Вот тебе и ночной гость! Бог ему-то дал. Жарь картошку. А мы пойдём, я ему церковь покажу!».

Разница между архимандритом Серафимом и архимандритом Павлом была разительной. Первый степенен и тих, второй быстр и зычен. Добродетель первого – рассудительность, второго, как я потом сделал себе вывод, всеобъемлющая простота, растворённая любовью к ближнему. Человек мог его видеть первый раз, и с первого раза в этом человеке уже не оставалось недоверия, осторожности или важничества перед батюшкой. Он мог при первой встрече похлопать, потрепать собеседника и любой «начальник» превращался в ребёнка.

Потом, наблюдая это многие годы, становилось понятно, что за этими поступками кроется громадный и выстраданный личный жизненный опыт. Известна его фраза: «Я всех люблю, мне что безбожник, что верующий, — всех под одну гребёнку».

Отец Павел был в коротких широких штанах, в светлой мятой рубахе навыпуск, ещё без очков и с босыми ногами. Причём, ноги у него были совсем «растоптанными»: большой палец несколько отделялся от коряжистой ступни, как бы более захватывая землю.

У дверей дома он взял суковатую палку и проследовал с ней как с посохом до храма, где также, входя, приставил её к стене у дверей. В храме он сразу повёл меня к афонской иконе Божией Матери «Достойно есть». «Вот какая у нас святыня», — сказал он, — «Вот видишь, здесь сургучовые печати, они уже почти осыпались на самом образе, сзади и особенно по торцам доски. Это знак того, что краски при писании разводили на воде, которой до этого омывали святые мощи. Так писали иконы на Афоне».

Я тогда усомнился в сказанном, но теперь, когда уже более двадцати лет ежегодно езжу на Святую Гору, знаю, что это так и есть. Отец Павел знал, что говорил. Увидев, что я из-под куртки достаю фотоаппарат, он сказал: «Подожди, я сейчас». Зайдя в левый придел, он появился оттуда через минуту уже в подряснике, своей архимандричьей мантии, епитрахили и митре, с посохом в одной руке и чётками в другой и сказал мне: «Сними меня здесь, а потом около храма». После фотографирования он опять переоделся, показал мне храм и повёл во вторую сторожку, сказав, что сейчас покажет мне святого человека.

К сожалению, этих снимков с того, первого раза у меня нет. Потом я неоднократно снимал его на тех же самых местах. Часто он был в простой рубахе. Сейчас уже во многих книгах странствует моё фото с отцом Павлом на берегу реки. Это один из первых моих снимков отца Павла, сделанный мной в конце кладбища над заливом.

Архимандрит Павел (Груздев), фото прот. Павла Недосекина 1978 г.

Когда мы вошли в дом, я не сразу мог разглядеть, что там в доме. Все окна были закрыты ставнями, на полу лежали какие-то крупные предметы. Наконец, в правом углу я заметил какой-то копошащийся тряпичный комочек, ростом с подростка лет десяти. «Вот, Павёлка, это Паша. Она святой жизни». «Да что ты такое говоришь, батюшка?- послышался слабый женский почти шёпот, — «грех-от какой». Я рассмотрел маленькую старушку. Она полусидела-полулежала на каком-то топчане. «Вот наша жизнь, Павёлка. Не гордись, никогда не гордись. Видишь, чего мы стоим? Если даже праведники так умирают, то с нами-то что будет?». «Паша,- обратился он к старушке, — «сейчас тебе Марья жаренной картошки принесёт», — потом ко мне, — «пойдем, Павёлка. Она очень страдает, уже ослепла, ей недолго осталось, у неё рак и, видишь, прямо на лице». Я в темноте ничего не видел, за что и благодарю Бога.

Всё это он говорил так открыто и естественно, и так же естественно это воспринималось. «Батюшка, благослови меня», — сказала старушка, когда мы подвинулись к двери. «Господь тебя благословит», — широко крестя её, ответил отец Павел. «Терпи. Это Господь страданиями твои последние грехи очищает».

Мы вышли на свет. «Пойдем дальше, — сказал отец Павел, — я тебе всё покажу». И повёл меня на кладбище. Он много раз это делал и позднее. Во всякий мой приезд, когда он говорил: «Пойдём, Павёлка, погуляем», мы ходили по кладбищу до самого конца, где оно обрывалось кручей над заливом реки. Он рассказывал мне в разное время о новых «жильцах» кладбища. Так, после 1980 года была такая история. «Вот, — говорил отец Павел, — тут олимпийский спортсмен лежит, он бегуном был. «Мне, -говорит, — отец Павел, большую честь оказали. Приглашение пришло, чтобы я нёс олимпийский огонь. Когда огонь несут, каждый спортсмен несёт его какой-нибудь участок. Вот поеду в Москву». Поехал. Говорят, как добежал свой участок, отдал огонь и умер. Теперь здесь. Я его поминаю.

А этого парня я в бане крестил. Жил тут у нас…, выпивал. Потом пристал ко мне: «Батюшка, хочу креститься. Крести да крести»… Я ему сказал: «Допреж протрезвей и приходи ко мне сухой, тогда крещу». А он мне: «Так если я каждый день пью, то что ж мне делать?» Так и тянулось несколько лет.

Тут я встретил его в Борке, в бане. Подошёл он ко мне и не отстаёт. «Я,- говорит,- сегодня совсем сухой, ничего не пил. Крести меня». Пристал, мочи нет. Тут уж и мужики стали меня просить: «Что ж ты, отец Павел? Да крести ты его. Видишь, как просит?» Ну, я подумал: «Господи, прости. Просят за него». И крестил. Прямо в бане. Представляешь зрелище? Стоят голые мужики в бане, и я с длинной бородой и совершаю над ним крещение. Он такой довольный был, радостный. А потом, родимый, вышел из бани, стал переходить дорогу, тут на него машина-то и наехала. Так наша жизнь. Царствие ему небесное. Вот здесь лежит».

«И ты веди себя проще. Не заносись. Вон тут в Борке Академия Наук. А чем человек умнее, тем проще и доступней. Запомни, Павёлка, — если в человеке простоты нет, он себя сторонне держит перед людьми. Это значит, что он глуп и боится показать свою пустоту, либо ему есть чего скрывать, и живёт он двойной жизнью. Так же и наш брат священник тож. Да, ещё, если встретишь обидчивого человека, запомни, — он глуп, умные никогда не обижаются. А то бывает, рукоположат нашего брата и дадут немного власти. Как он меняется! Потом, чуть ли не смысл всей жизни становится, чтобы себя повыше держать. А ведь работа наша не с праведниками, а с грешниками. Забываем мы, что это всегда борьба с грехом, духовной грязью. Так, что в действительности можно о каждом нашем собрате с уверенностью сказать: «Куда ворона ни лети, а всё равно дерьмо клевать», а мы всё тщеславимся. По сути, каждый священник стал директором маленького старческого дома, а архиерей — областного старческого дома. Вон в храмах-то одни старухи!

«А вот это место. Чем оно тебе кажется странным?» – спросил меня отец Павел, внезапно остановившись. Я, как ни смотрел, ничего не заметил. «А посмотри-ка, — стал он мне подсказывать, — видишь, здесь трава-то не растёт». И в самом деле, я обнаружил, что на площадке, примерно, три на три метра не было травы. «Это я подумал, — продолжал отец Павел,- вот помру я, ну кому я нужен? Никто ко мне не придёт, и зарастёт моя могила, забурьянит. Поэтому я сюда самосвал соли высыпал. На солёной-то земле долго ничего расти не будет. Так что знай, это моё место».

Всё время, пока мы ходили, меня разбирал большой интерес: где же то дерево с дуплом, где молится отец Павел? Вот вроде всё показал, уже возвращаемся обратно, а про дерево ни слова. Тогда я набрался смелости и спросил его об этом прямо. Отец Павел как-то замешкался, потом говорит: «Нет никакого дерева. Твой отец всё придумал». Я стал возражать, что отец меня не мог обмануть. Тогда он сказал: «Ладно, пойдем, только никому не говори, молва будет на пустом месте». Мы вернулись в церковную ограду и подошли к алтарю. «Нет уже того дерева. Вот видишь? Ему верх бурей снесло. Это при твоём отце ещё было, а потом бурей снесло. Вот вход есть, а крыши нет». Мы стояли в правом углу участка, перед остовом старой ивы. Пень её поднимался метра на три, а дальше был размочаленный сломанный ствол. С одного бока было дупло, шириной сантиметров пятьдесят. Внутри ствола дупло расширялось, так что можно было в нём поместиться сидя. Высотой дупло было до самого слома и заканчивалось дырой в небо. Дерево имело вид давно засохшего, вся кора снизу уже почти облетела, обнажив сухой ствол.

Помолчав, отец Павел сказал: «Если Господь забрал это дерево, значит, мне оно было не полезно. Ну, пойдём отсель…»

Дома нас ждала жаренная с грибами картошка. Обедали втроём. Марья постоянно на меня ворчала, приговаривая, что новая молодёжь идёт в священники за деньгами. «Вот пошли вас (имелось в виду молодых) в такой приход как наш, дак вы взвоете и в первый же день убежите». Отец Павел удерживал её, говоря: «Полно тебе, Марья, если Господь призовёт, то и благодать даст».

Расспросил об отце. Повспоминал старое епархиальное духовенство. Это он делал часто и потом. Рассказывал о митрополите Никодиме (Ротове), с которым в своё время был близко знаком, о митрополите Иоанне (Венланде), потом перешёл на своё детство, юность, рассказывал, как затопляли рыбинское море, как крестьяне сплавляли свои дома вниз по течению, предварительно разобрав их на брёвна и смонтировав в плоты. И как это делала его семья, «перевезя» таким образом свой дом в Романово-Борисоглебск (советский Тутаев). Рассказы были пересыпаны его характерными фразами и поговорками. Он всегда их употреблял в изобилии. «Как потопаешь, так и полопаешь», «пора женилку-то на кадилку поменять» и другие.

Некоторые звучали очень кратко и поучительно. Так, он очень любил говорить: «Не бойся сильного грозы, а бойся слабого слезы». Воистину по своей краткости и ёмкости эта фраза может приравниваться к золотым формулам святителя Митрофана Воронежского, который так же кратко изложил «рецепт» и метод человеческого спасения:

«Воздержно пей, мало яждь – здрав будеши».

«Употреби труд, храни мерность – богат будеши».

«Твори благо, бегай злаго – спасён будеши».